Неточные совпадения
Итак, отдавши нужные приказания еще с вечера, проснувшись поутру очень рано, вымывшись, вытершись с
ног до головы
мокрою губкой, что делалось только по воскресным дням, — а в тот день случись воскресенье, — выбрившись таким образом, что щеки сделались настоящий атлас в рассуждении гладкости и лоска, надевши фрак брусничного цвета с искрой и потом шинель на больших медведях, он сошел с лестницы, поддерживаемый под руку то с одной, то с другой стороны трактирным слугою, и сел в бричку.
Я проворно соскочил, хочу поднять его, дергаю за повод — напрасно: едва слышный стон вырвался сквозь стиснутые его зубы; через несколько минут он издох; я остался в степи один, потеряв последнюю надежду; попробовал идти пешком —
ноги мои подкосились; изнуренный тревогами дня и бессонницей, я упал на
мокрую траву и как ребенок заплакал.
Стояли мы голодные,
А немец нас поругивал
Да в яму землю
мокруюПошвыривал
ногой.
Утренняя роса еще оставалась внизу на густом подседе травы, и Сергей Иванович, чтобы не мочить
ноги, попросил довезти себя по лугу в кабриолете до того ракитового куста, у которого брались окуни. Как ни жалко было Константину Левину мять свою траву, он въехал в луг. Высокая трава мягко обвивалась около колес и
ног лошади, оставляя свои семена на
мокрых спицах и ступицах.
Клим почувствовал, что у него темнеет в глазах, подгибаются
ноги. Затем он очутился в углу маленькой комнаты, — перед ним стоял Гогин, держа в одной руке стакан, а другой прикладывая к лицу его очень холодное и
мокрое полотенце...
А отец его, в черном сюртуке до пят, в черном бархатном картузе, переставляя деревянные
ноги, вытирал ладонью мертвый,
мокрый нос и храпел...
Самгин шагнул к ней, — она взмахнула рукою, прикрывая грудь,
мокрый шелк рубашки соскользнул к ее
ногам, она бросила свечу на пол и простонала негромко...
Правый глаз отца, неподвижно застывший, смотрел вверх, в угол, на бронзовую статуэтку Меркурия, стоявшего на одной
ноге, левый улыбался, дрожало веко, смахивая слезы на
мокрую, давно не бритую щеку; Самгин-отец говорил горлом...
Он схватил Самгина за руку, быстро свел его с лестницы, почти бегом протащил за собою десятка три шагов и, посадив на ворох валежника в саду, встал против, махая в лицо его черной полою поддевки, открывая
мокрую рубаху, голые свои
ноги. Он стал тоньше, длиннее, белое лицо его вытянулось, обнажив пьяные, мутные глаза, — казалось, что и борода у него стала длиннее.
Мокрое лицо лоснилось и кривилось, улыбаясь, обнажая зубы, — он что-то говорил, а Самгин, как бы защищаясь от него, убеждал себя...
Размышляя, Самгин любовался, как ловко рыжий мальчишка увертывается от горничной, бегавшей за ним с
мокрой тряпкой в руке; когда ей удалось загнать его в угол двора, он упал под
ноги ей, пробежал на четвереньках некоторое расстояние, высоко подпрыгнул от земли и выбежал на улицу, а в ворота, с улицы, вошел дворник Захар, похожий на Николая Угодника, и сказал...
Случалось, что петлей якорной цепи его сшибало с
ног, ударяя о палубу, что не придержанный у кнека [Кнек (кнехт) — чугунная или деревянная тумба, кнехты могут быть расположены по парно для закрепления швартовых — канатов, которыми судно крепится к причалу.] канат вырывался из рук, сдирая с ладоней кожу, что ветер бил его по лицу
мокрым углом паруса с вшитым в него железным кольцом, и, короче сказать, вся работа являлась пыткой, требующей пристального внимания, но, как ни тяжело он дышал, с трудом разгибая спину, улыбка презрения не оставляла его лица.
Нехлюдов, еще не выходя из вагона, заметил на дворе станции несколько богатых экипажей, запряженных четвернями и тройками сытых, побрякивающих бубенцами лошадей; выйдя же на потемневшую от дождя
мокрую платформу, он увидал перед первым классом кучку народа, среди которой выделялась высокая толстая дама в шляпе с дорогими перьями, в ватерпруфе, и длинный молодой человек с тонкими
ногами, в велосипедном костюме, с огромной сытой собакой в дорогом ошейнике.
— Мы уж познакомились, — сказал, кланяясь, Тушин, — на дороге подобрали вашего внука и вместе приехали. Благодарю покорно, мне ничего не нужно. А вот вы, Борис Павлыч, переоделись бы: у вас
ноги мокрые!
Райский стал раскаиваться в своем артистическом намерении посмотреть грозу, потому что от ливня намокший зонтик пропускал воду ему на лицо и на платье,
ноги вязли в
мокрой глине, и он, забывши подробности местности, беспрестанно натыкался в роще на бугры, на пни или скакал в ямы.
Я прошел к Малому театру и, продрогший, промочив
ноги и нанюхавшись запаха клоаки, вылез по
мокрой лестнице. Надел шубу, которая меня не могла согреть, и направился в редакцию, где сделал описание работ и припомнил мое старое путешествие в клоаку.
После пурги степь казалась безжизненной и пустынной. Гуси, утки, чайки, крохали — все куда-то исчезли. По буро-желтому фону большими пятнами белели болота, покрытые снегом. Идти было славно,
мокрая земля подмерзла и выдерживала тяжесть
ноги человека. Скоро мы вышли на реку и через час были на биваке.
Тыбурций,
мокрый и сердитый, страшнее еще оттого, что я глядел на него снизу, держал меня за
ноги и дико вращал зрачками.
Мне завязали глаза; Маруся звенела слабыми переливами своего жалкого смеха и шлепала по каменному полу непроворными ножонками, а я делал вид, что не могу поймать ее, как вдруг наткнулся на чью-то
мокрую фигуру и в ту же минуту почувствовал, что кто-то схватил меня за
ногу. Сильная рука приподняла меня с полу, и я повис в воздухе вниз головой. Повязка с глаз моих спала.
Он сидел на краю печи, свесив
ноги, глядя вниз, на бедный огонь свечи; ухо и щека его были измазаны сажей, рубаха на боку изорвана, я видел его ребра, широкие, как обручи. Одно стекло очков было разбито, почти половинка стекла вывалилась из ободка, и в дыру смотрел красный глаз,
мокрый, точно рана. Набивая трубку листовым табаком, он прислушивался к стонам роженицы и бормотал бессвязно, напоминая пьяного...
Ноги Ивана неуклюже развалились, и видно было, что шаровары
мокрые; они тяжело приклеились к половицам.
С рассветом опять ударил мороз;
мокрая земля замерзла так, что хрустела под
ногами. От реки поднимался пар. Значит, температура воды была значительно выше температуры воздуха. Перед выступлением мы проверили свои продовольственные запасы. Хлеба у нас осталось еще на двое суток. Это не особенно меня беспокоило. По моим соображениям, до моря было не особенно далеко, а там к скале Ван-Син-лаза продовольствие должен принести удэгеец Сале со стрелками.
Оказалось, что в бреду я провалялся более 12 часов. Дерсу за это время не ложился спать и ухаживал за мною. Он клал мне на голову
мокрую тряпку, а
ноги грел у костра. Я попросил пить. Дерсу подал мне отвар какой-то травы противного сладковатого вкуса. Дерсу настаивал, чтобы я выпил его как можно больше. Затем мы легли спать вместе и, покрывшись одной палаткой, оба уснули.
Наконец девяносто. Прохорову быстро распутывают руки и
ноги и помогают ему подняться. Место, по которому били, сине-багрово от кровоподтеков и кровоточит. Зубы стучат, лицо желтое,
мокрое, глаза блуждают. Когда ему дают капель, он судорожно кусает стакан… Помочили ему голову и повели в околоток.
Проходит в бегах неделя-другая, редко месяц, и он, изнуренный голодом, поносами и лихорадкой, искусанный мошкой, с избитыми, опухшими
ногами,
мокрый, грязный, оборванный, погибает где-нибудь в тайге или же через силу плетется назад и просит у бога, как величайшего счастья, встречи с солдатом или гиляком, который доставил бы его в тюрьму.
Вернулся Платонов с Пашей. На Пашу жалко и противно было смотреть. Лицо у нее было бледно, с синим отечным отливом, мутные полузакрытые глаза улыбались слабой, идиотской улыбкой, открытые губы казались похожими на две растрепанные красные
мокрые тряпки, и шла она какой-то робкой, неуверенной походкой, точно делая одной
ногой большой шаг, а другой — маленький. Она послушно подошла к дивану и послушно улеглась головой на подушку, не переставая слабо и безумно улыбаться. Издали было видно, что ей холодно.
Лихонин резко нахлобучил шапку и пошел к дверям. Но вдруг у него в голове мелькнула остроумная мысль, от которой, однако, ему самому стало противно. И, чувствуя под ложечкой тошноту, с
мокрыми, холодными руками, испытывая противное щемление в пальцах
ног, он опять подошел к столу и сказал, как будто бы небрежно, но срывающимся голосом...
Наплакавшись, Егорушка вышел из хлева и, обходя лужу, поплелся на улицу. Как раз перед воротами на дороге стояли возы.
Мокрые подводчики с грязными
ногами, вялые и сонные, как осенние мухи, бродили возле или сидели на оглоблях. Егорушка поглядел на них и подумал: «Как скучно и неудобно быть мужиком!» Он подошел к Пантелею и сел с ним рядом на оглоблю.
Ечкинские нарядные тройки одна за другою подкатывали к старинному строгому подъезду, ярко освещенному, огороженному полосатым тиковым шатром и устланному ковровой дорожкой. Над
мокрыми серыми лошадьми клубился густой белый пахучий пар. Юнкера с трудом вылезали из громоздких саней. От мороза и от долгого сидения в неудобных положениях их
ноги затекли, одеревенели и казались непослушными: трудно стало их передвигать.
По
мокрому, давно заплывшему грязью плитяному полу этого этажа давно не ступала ничья
нога, и только одно холодное шлепанье медленно скачущих по нем пузатых жаб нарушало печальное безмолвие этого подземелья.
Розанов, постояв с минуту, опять вернулся к калитке и крепко толкнул ее
ногою. Калитка быстро отскочила и открыла перед Розановым большой
мокрый двор и серый мрачный подъезд с растворенными настежь желтыми дверями.
Но как вы измокли, Lise! — вскричал он, вскакивая на
ноги, почувствовав, что промокли и его колени на
мокрой земле, — и как это можно, вы в таком платье?.. и пешком, и в таком поле…
Заморгал глазами, потянул в себя носом и, волоча
ноги, побрел к себе за бузину. Опять попытался плакать. Ни слезинки! Делать нечего. Воровато огляделся, послюнявил пальцы. По щекам протянулись две широкие
мокрые полосы. Я пошел к девочкам и спросил Юлю, сердито всхлипывая...
В глубокой и темной тюрьме, которой
мокрые стены были покрыты плесенью, сидел князь Никита Романович, скованный по рукам и
ногам, и ожидал себе смерти.
И вот — один. Ветер, серые, низкие — совсем над головой — сумерки. На
мокром стекле тротуара — очень глубоко — опрокинуты огни, стены, движущиеся вверх
ногами фигуры. И невероятно тяжелый сверток в руке — тянет меня вглубь, ко дну.
Песок кое-где был смыт с утоптанных дорожек, в ямах стояли лужи мутной воды, следы
ног ясно отпечатывались на
мокром грунте; дувший с пруда ветерок колебал верхушки берез и тополей, блестевших теперь самой яркой зеленью.
Встал на
ноги, скользкий,
мокрый и вонючий, пошатнулся и, шлепнувшись на койку, сказал, странно ворочая глазами...
Пытались догадаться о том, что будет с ними после смерти, а у порога мастерской, где стоял ушат для помоев, прогнила половица, из-под пола в эту сырую, гнилую,
мокрую дыру несло холодом, запахом прокисшей земли, от этого мерзли
ноги; мы с Павлом затыкали эту дыру сеном и тряпками.
Дядя Ерошка, глядя на свои
ноги, обутые в
мокрые поршни, раздумчиво покачивал головой, как бы удивляясь ловкости и учености хорунжего, и повторял про себя: «Нимрод гицкий!Чего не выдумает?»
Хлопнула серенькая покосившаяся калитка, бабьи босые
ноги прошлепали по пыльным горбам улицы, и
мокрая от слез попадья повела Матрену на свой птичий двор.
И ничего наступило.
Ноги, у которых свое сознание и своя жизнь, продолжали ходить и носить дрожащее
мокрое тело. Руки, у которых свое сознание, тщетно пытались запахнуть расходящийся на груди халат и согреть дрожащее
мокрое тело. Тело дрожало и зябло. Глаза смотрели. И это был почти что покой.
Потом большой, черной, молчаливой толпою шли среди леса по плохо укатанной,
мокрой и мягкой весенней дороге. Из леса, от снега перло свежим, крепким воздухом;
нога скользила, иногда проваливалась в снег, и руки невольно хватались за товарища; и, громко дыша, трудно, по цельному снегу двигались по бокам конвойные. Чей-то голос сердито сказал...
Вместо сапог я обулся в поршни из буйволовой кожи, которые пришлось надевать
мокрыми, чтобы по
ноге сели, а на пояс повесил кошки — железные пластинки с острыми шипами и ремнями, которые и прикручивались к
ноге, к подошвам, шипами наружу.
В валенках тепло
ногам на
мокром полу, покрытом грязью.
Нога ступала в
мокрую грязь так же мягко, как на улице.
Дорожка зигзагами опускалась ниже, к воде, и скоро мост уже был высоко за нами. Спускаться было нелегко, осыпь, миллионы мелких осколочков выветрившихся скал сплошь сползали под
ногами, лошади со всадником приходилось делать много усилий, чтобы не сползти вместе с осыпью. Буруны пены были как раз под нами, и некоторое время лошади шли по
мокрой осыпи, и нас слегка приятно охлаждало туманом мелких брызг.
— Молчи! — сказал Кожемякин, ударив его по голове, и прислушался — было тихо, никто не шёл. Дроздов шумно сморкался в подол рубахи, Потом он схватил
ногу хозяина и прижался к ней
мокрым лицом.
Михайло, Иван и Яким, торопливо опустив гроб в яму, начали сбрасывать на него
мокрую землю, они сталкивали её
ногами и лопатами, крышка гроба звучала глухо, как отсыревший барабан.
Он ушёл на завод и долго сидел там, глядя, как бородатый Михайло, пятясь задом, шлихтует верёвку, протирая её поочерёдно то конским волосом, то
мокрой тряпицей. Мужик размахивал руками так, как будто ему хотелось идти вперёд, а кто-то толкает его в грудь и он невольно пятится назад. Под
ноги ему подвернулась бобина, он оттолкнул её, ударив пяткой. Конус дерева откатился и, сделав полукруг, снова лёг под
ноги, и снова Михайло, не оглядываясь, отшвырнул его, а он опять подкатился под
ноги.
— Хорошо! — согласился Кожемякин, оглянув старика: широко расставив
ноги, он тряс
мокрой головой, холодные брызги кропили тело гостя.
Она опустила голову, пальцы её быстро мяли
мокрый платок, и тело нерешительно покачивалось из стороны в сторону, точно она хотела идти и не могла оторвать
ног, а он, не слушая её слов, пытаясь обнять, говорил в чаду возбуждения...